И, похоже, все поэты искали утраченную родину, да и не только они. Кажется, одной из самых важных тем фестиваля стала тема возвращения. Можно ли вернуться домой? И что надо для этого написать? Самый знаменитый политический эмигрант ГДР — певец и поэт Вольф Бирман — решил вернуться домой. Его выгнали из страны в 1976 году, он жил в ФРГ и во Франции, последние годы провел в Гамбурге. На фестивале он дал концерт под названием «Возвращение домой. Берлин. Митте». Аарон Аппельфельд, другой фестивальный автор, родился в Черновцах. Но и его родной язык — немецкий. Правда, в 1941, когда ему было 9 лет, и когда были убиты его родители, он забыл и немецкий, и украинский, и русский. Он пошел бродить по Европе. «Я провел время с преступниками, с профессиональными преступниками. Они меня и выходили», — говорит Аарон Аппельфельд. И только в 13 лет, добравшись в одиночестве до Палестины, немой мальчик стал обретать родину и язык одновременно. С 1941 года Аарон не говорил по-немецки. На фестивале он читал и рассказывал по-английски. И вдруг, споткнувшись о немецкое слово «гайст» (Geist — дух), Аарон перед сотнями потерявших дар речи слушателей заговорил на языке Шиллера, Гете и своих родителей. Прошло 66 лет.

Фестиваль еще идет полным ходом, на него продано около 30 тысяч билетов. После чтений слушатели бросаются к лоткам и покупают книги килограммами. И, кажется, где-то здесь возникает вопрос, который задала ведущая Габриеле фон Арним господину Аппельфельду, пожилая немецкая аристократка старому еврею: «Вот вы пишете такие потрясающие книги, — сказала она — и другие их тоже пишут. Вы верите, что можно этим изменить человека?». На что Аппельфельд скромно ответил: «Вот мы слушаем Баха. Час слушаем. И что, вы думаете, он изменяет нашу природу?»

(http://www.svobodanews.ru/Article/2007/09/13/20070913173848377.html )

В одном рассказе увидел эпиграф из Гете

כל השואף ולא מרפה - אותו נוכל לגאול
גיתה

Не могу отыскать, откуда это и как будет по-русски (или по-немецки, хотя бы)

Чернецовы (Григорий и Никанор Григорьевичи) - родные братья, живописцы пейзажей и перспективных видов, были дети мещанина города Луха, Костромской губернии. Старший из них Григорий Чернецов (1801 - 1865) еще в детстве выказывал любовь и способность к рисованию. П.И. Свиньин, проездом через Лух, обратил свое внимание на художественные наклонности юноши, взял его с собой в Санкт-Петербург и рекомендовал обществу поощрения художников. При поддержке этого общества, Чернецов стал с 1819 г. посещать классы Академии Художеств в качестве постороннего ученика. Главными его наставниками в академии были сначала А.Г. Варнек , а потом М.Н. Воробьев . Получив во время учения своего в академии малую и большую серебряные медали, он был в 1827 г. награжден за "Вид военной галереи в Зимнем дворце" большой золотой медалью и признан художником XIV класса, а в 1831 г. за "Вид в окрестностях Петербурга" (находится в музее академии) удостоен звания академика. Наилучшую пору своей деятельности он провел, вместе со своим братом Никанором, в путешествиях: в 1830 г. они ездили на Кавказ, в 1838 г. сделали поездку по Волге от Рыбинска до устья этой реки, в 1838 г. отправились в Италию и оттуда в Египет, Палестину и Европейскую Турцию, из которой возвратились в Россию в 1844 г.; подобное же путешествие было совершено ими в 1846 - 1849 гг.; кроме того, были посещены ими Крым и Остзейские губернии. Срисовывая на пути все, что ни встречалось любопытного, они привезли из этих поездок громадное количество этюдов и эскизов, которые потом служили материалом для их многочисленных картин. Плодами этих странствований были также изданные ими литографии, между прочим, сборник палестинских видов. Плавание по Волге позволило им написать многосаженную непрерывную панораму обоих ее берегов, приобретенную императором Николаем I , но оставшуюся, к сожалению, не изданной и теперь утраченную. Григорий Чернецов с 1829 г. носил звание придворного живописца с содержанием от Кабинета Его Величества. Никанор Чернецов (1804 - 1879) получил образование в Академии Художеств, состоя также пенсионером общества поощрения художников, и был в ней учеником М.Н. Воробьева. Окончил в ней курс в 1827 г. с званием художника XIV класса и с большой золотой медалью, полученной за "Вид галереи французской живописи в Императорском Эрмитаже" и за несколько пейзажей. В 1831 г. был признан назначенным в академики, а в следующем году возведен в академики за "Вид Тифлиса". В 1844 г. было пожаловано ему звание живописца Его Императорского Величества с жалованием из кабинетских сумм. Как сказано выше, он, вместе со старшим своим братом, предпринимал далекие путешествия по России, Италии, в Палестину, Турцию, и подобно ему собрал в этих поездках богатый запас материалов как для общих с ним, так и для своих единоличных работ. Братья Чернецовы по своему искусству похожи друг на друга до такой степени, что работы одного из них трудно отличать от работ другого. Прекрасный рисунок как пейзажа, так и человеческих фигур, умная группировка этих последних, почти постоянно играющих видную роль в изображенном виде природы, и строго соблюденная линейная перспектива составляют достоинства их многочисленных, часто встречающихся картин, иногда весьма интересных по содержанию и исполненных с большой добросовестностью, гармоничных, но условных и несильных по краскам. Известнейшие из произведений Григория Чернецова - "Парад на Марсовом поле в Санкт-Петербурге, в 1831 г., по случаю окончания польской кампании" (находится в Зимнем дворце, в Санкт-Петербурге), "Мертвое море" (в музее Академии Художеств), "Вид Ярославля", "Площадь святого Петра в Риме", "Разлив Нила" (все три в музее Императора Александра III, в Санкт-Петербурге), "Вид на Генисаретском озере" (в московском публичном музее) и "Портретная группа литераторов: Пушкин, Жуковский, Крылов и Н. Гнедич" (в московской Третьяковской галерее). Из картин Никанора Чернецова достойны внимания: "Развалины церкви в Кутаисе", "Парадный катафалк императрицы Марии Федоровны" (обе картины в музее Императора Александра III ), "Каралесская долина в Крыму", "Вид Тифлиса", "Двор татарина" (все три в Московском публичном музее), "Итальянский приморский вид", "Вид Петровского острова в Санкт-Петербурге" и "Вид в окрестностях Санкт-Петербурга" (все три в московской Третьяковской галерее).
(http://www.rulex.ru/01249175.htm )

Несколько акварелей из Палестины
http://www.krotov.info/spravki/persons/19person/1802cher.html


ЧЕРНЕЦОВЫ, братья, русские художники, мастера живописного пейзажа, представители романтизма; долгие годы работали вместе.
Родились в городке Лух (Костромская губерния) в семье иконописца, Григорий Григорьевич (1802–1865) – 12 (24) ноября 1802, Никанор Григорьевич (1805–1879) – 21 июля (2 августа) 1805. Первые художественные навыки получили от старшего брата Евграфа, который помогал отцу. Занимались в петербургской Академии художеств (Григорий – с 1819, Никанор – с 1823) у М.Н.Воробьева. Обучались преимущественно «перспективной живописи», включающей в себя внутренние и внешние архитектурные виды, поэтому в ранний период написали (порознь) целый ряд интерьеров (Н.Чернецов, Внутренний вид дома Д.Л.Нарышкина во время собрания Общества поощрения художеств, 1825, Третьяковская галерея; и др.).

В 1827, в год окончания Академии, оба были командированы этим обществом в Ревель (Таллин), где создали много этюдов и ряд картин, преимущественно морских пейзажей. Затем Григория зачислили на службу при «Кабинете его величества», Никанор же отправился путешествовать – по Кавказу (1829–1831), а позднее по Крыму (1833–1836), привезя в столицу целый ряд романтических пейзажей (в частности, Вид Тифлиса, 1831; Вид у подножия Аю-Даг, 1836; обе работы – в Русском музее). Главным же произведением Григория за эти годы стала редкостная по своей историко-документальной точности картина Парад на Царицыном лугу (1831–1837, Музей А.С.Пушкина, Пушкино), где представлено огромное число портретных фигур, в том числе известных литераторов и художников, включая Пушкина, И.А.Крылова, В.А.Жуковского, К.П.Брюллова, Ф.А.Бруни и др.

Побывав в 1836 году на средней Волге, братья с тех пор особенно часто работали сотворчески. В 1838–1851 осуществили уникальный по масштабу замысел: панораму обоих берегов Волги, написанную по пути из Рыбинска в Астрахань. Сама панорама –– из семи отделений (по числу охваченных губерний), длиной более 700 м, – до нас не дошла, став жертвой дурного хранения. Однако осталось немало связанных с нею этюдов и картин (Г.Чернецов, На Волге. Утес, 1838, Третьяковская галерея; и др.). Затем Чернецовы предприняли путешествия по Италии, Египту и странам Ближнего Востока (1840–1843), а позднее по Италии и Турции (1846–1849). К 1845 издали альбом "Палестина. Виды, рисованные с натуры академиками Н. и Г.Чернецовыми в 1842–1843 годах". В целом корпус их рисунков, акварелей, картин маслом значительно обновил русский пейзаж, внеся в классицистскую видопись эмоциональность романтизма и весьма расширив эстетическую топографию образов. В поздние годы жили в бедности, выставляя в основном картины, написанные по старым этюдам.

Умерли братья в Петербурге: Григорий 8 (20) июня 1865, Никанор 11 (23) января 1879. Оставили Записки о путешествии по Волге, при жизни не изданные.

(http://www.krugosvet.ru/articles/88/1008818/1008818a1.htm )

Гилад Атцмон. «Учитель заблудших».

М.: «Иностранка», 2004. – 202 с.

…Приходит человек к врачу – дескать, бедный я, несчастный, у меня такой комплекс неполноценности! Ну, врач его пользует по всем правилам психоанализа – вроде вылечил. Больной благодарит и уходит. Через неделю является: доктор, спасите-помогите, комплекс неполноценности вконец замучил! Ничего не помогает… Врач, понятное дело, опять изо всех сил лечит, аж посинел, дедушку Фрейда, почитай, наизусть выучил и всего применил. Короче, вылечил окончательно. Пациент благодарит и уходит. А назавтра – снова-здорово: ах, доктор, караул, комплекс неполноценности! Тут врач ему с большевистской прямотой: знаете, почтеннейший, нет у вас никакого комплекса, просто вы сами неполноценный. От природы.

Это все как бы про лирического героя предлагаемого текста. А на самом деле, если честно, – про его создателя. Потому что «Учитель заблудших» написан автором, по-моему, исключительно о себе любимом.

К сожалению, вместо того, чтобы наведаться к психоаналитику, болезный наш закатился в редакцию издательства «Иностранная литература», которая, сменив прежнее название на легкомысленную «Иностранку», в последнее время, деликатно выражаясь, заметно снизила уровень публикаций.

Нехорошо удивляться начинаешь еще до того, как перевернешь первую страницу, где выходные данные. Перевод, пишут, с иврита, даже имя-фамилия переводчицы имеется… Каким тогда, спрашивается, образом автор (Ацмон) превратился в «Атцмона», от которого за версту несет латиницей (Atzmon, как иначе)? Впрочем, понятно, что перевели и вправду с иврита – просто потому, что перевод буквальный, ошибиться насчет языка оригинала невозможно. Если в оригинале написано «мишпат Дрейфус» – так уж будьте уверены, в русском тексте вас ожидает не «суд над Дрейфусом», а «суд Дрейфуса». Ну, как же – ведь в оригинале предлога «аль» («над») нет!

Откуда, в таком случае, взялся в книге германизированный «Атцмон» – едва не зловещий «Этцель» (Аттила) из «Нибелунгов»? Из текста, правда, можно понять, что запущенной германофилией страдает лирический герой (это у него вообще наследственное, от дедушки еще). Кроме того, сам автор в предисловии заявляет, что Израиль просуществовал только 60 лет, потом пал под тяжестью собственных преступлений, и теперь его исследует «Немецкий институт истории Сиона». Ну, сами понимаете…

Ладно, «Атцмона»-Этцеля проехали, но до текста еще толком не добрались. Продолжаем нехорошо удивляться – читаем издательскую аннотацию. Она утверждает, что автор – популярный джазовый саксофонист, «вынужденный эмигрант» из Израиля. Интересно, в каком это смысле – «вынужденный»? Как себе представляет «Иностранка» «вынужденную эмиграцию» из свободной страны? Неужели за графоманию выгнали?!

Дальше – больше: книга «откровенно антисионистская, но написанная с любовью к своей стране». В переводе с советского – он, конечно, жуткий русофоб, но так любит Россию-матушку… Похоже, психиатра надо было вызывать не к ущербному лирическому герою, а к какому-то другому участнику творческого процесса. Например, к составителю аннотации.

Заметили, как я всеми силами стараюсь отложить момент перехода к сюжету? Ничего не выйдет, уважаемый рецензент, тебе не для того книжку давали, чтобы ты рассуждал о фамилиях да аннотациях. А ну, живо за текст!.. Нос, пожалуй, заткни: видишь, тебе на первой же странице втолковывают про героя: тот, мол, «с присущим ему остроумием любил повторять, что евреи очень похожи на жидкое удобрение»…

Поскольку затыкание носа помогло не слишком, а терять так и так нечего, переходим к изложению фабулы. Герой повествования, едва отличимый от жидкого удобрения, завершает службу в армии, почти героическую, а потом до конца дней с превеликим равнодушием, едва не с отвращением, совокупляется с представительницами противоположного пола. Попутно он изобретает философскую систему peeping'а, «вуайеризма» (если кто забыл – по дедушке Фрейду соответствует эмоциональному развитию ребенка 3–5 лет), и делается знаменитым, что позволяет ему претендовать на выигрышную роль «учителя заблудших», Рамбама для бедных. Тем более что «заблудший» Израиль, рухнув под тяжестью собственных грехов, остро нуждается в пастыре. В учителе, который ему суконным языком объяснит, что «вклад Израиля в духовную жизнь человечества был весьма скромным» и что «интеллектуалы еврейского государства особых духовных сокровищ миру так и не подарили». Агнона «учитель» не читал, о Гершоне Шолеме не слыхивал и еще много о ком понятия не имеет. Зато убежден, что еврейство – это плохо: «Почему, собираясь вместе, евреи фанатично возвращаются в губительное религиозное рабство?» (Дальше – больше: «…Мы иногда смотрели траурные церемонии из Израиля. В эти моменты я стыдился собственного происхождения».)

На самом деле этот пирожок уже один раз ели (в результате чего и получилось жидкое удобрение), и сюжет этот уже не раз успели сочинить. «Антисионистская», политическая часть – это Амос Кенан, «Холокост-2», опубликованный в середине 70-х годов. «Немецкая» – «Помнить и забыть» покойного Дана Бен-Амоца, 60-е годы. «Постельная» – того же Бен-Амоца: «Трахаться – это еще не всё», опять середина 70-х. Разница только в том, что и Кенан, и Бен-Амоц – настоящие писатели, каковы бы ни были их политические взгляды, а «Атцмон» пестует исключительно собственные комплексы.

Зато ни Кенана, ни Бен-Амоца на русский не перевели, а жидкое удобрение – вот оно, благоухает под цветной обложкой.

Дмитрий Прокофьев


http://www.lechaim.ru/ARHIV/153/n2.htm